Tags: книги

Злой чечен ползет на берег

Немецкий контрразведчик Филип Сеймур Хоффман, отправляя немецкого банкира Виллема Дефо на подстроенную контрразведкой встречу с мусульманским филантропом, предположительно связанным с "Аль-Каидой", говорит: "Это обычная ручка. Выглядит как обычная ручка. Пишет как обычная ручка. Слушает как обычная ручка. Даже разбирается как обычная ручка". Тем временем ассистенты контрразведчика Филипа Сеймура Хоффмана засовывают "обычную ручку" банкиру Виллему Дефо в карман, надо полагать, сшитого на заказ костюма.

Collapse )

И тут выхожу я в белых штанах



Почему столь многие интеллигенты любят романы Ильфа и Петрова? Романы, в которых "интеллигенция" и "интеллигент" - презрительные ярлыки, если не ругательства. А образы, образы! Вспомним недоделанного Полесова, "слесаря-интеллигента". Вспомним насекомообразного Лоханкина. Киса - этот, конечно, другое положение на сословной лестнице занимал до Великого Октября, но тоже, сами понимаете, - шляпа, жилет, пенсне, je ne mange pas six jours... И сам Остап Бендер, разумеется, - карикатурно образованный Остап, "старый католик и латинист", многочисленные пассажи которого выдают кругозор, прямо скажем, несколько более широкий, чем можно было ожидать от босяка-комбинатора. Остап, с которым его отцы-создатели оба раза обошлись очень неласково.

Иными словами, на две книжки - ни одного приличного образованного человека (за вычетом разве что эпизодического инженера Птибурдукова и столь же эпизодического инженера Петухова, которого к тому же трудно разглядеть под слоем мыльной пены). Справедливости ради следует сказать, что Ильф и Петров не щадят вообще никого, не празднуют никого, не любят никого. По концентрации глумливости на одну книгу они, как мне кажется, побили все рекорды (возможно, кроме "Истории одного города"). Не любят они никого за одним исключением - за исключением самих себя. Своими стальными перьями эти "злые мальчики" советской сатиры с поднебесных высот нового строя, новой морали поражают всякую смешную, жалкую и зловредную нечисть - как отжившую своё, так и едва народившуюся, чтобы мешать строить и жить.

Вот эта позиция поднебесного критика-громовержца - в штанах, белоснежных, как вершина Олимпа, - вот эта позиция на неком фундаментальном уровне, как мне кажется, и импонирует читающей интеллигентной публике в шляпах и очках. Эта публика не отождествляет себя с Остапом; она и подавно не отождествляет себя с оплёванными "слесарями-интеллигентами". Отождествление выходит за рамки сюжета - на уровень его авторов. Многим хочется думать, хочется верить, что вокруг копошатся всякие-разные, тогда как они сами независимо поглядывают на всё это копошение, небрежно засунув руки в карманы олимпийски-белоснежных штанов. (Я и сам грешен.)

Личное дело Груздева И. С.



При первом разговоре с Жегловым на квартире убитой Ларисы Груздевой Иван Сергеевич Груздев бросает Жеглову: "Следствие! Вам бы только засадить человека, а кого - неважно". "Лишь бы засадить..." Вот интересно, о чём это вы, Иван Сергеевич?

Личное дело Бомзе М. М., 1883 г. р. Том второй



После истории с трусом Соловьёвым Жеглов и Шарапов пьют водку и невесело беседуют с Михал Михалычем Бомзе об "эре милосердия". Разговор начинается словами Жеглова: "Засиделись мы у вас, Михал Михалыч". Бомзе отвечает: "Да сидите, сидите. Я всё равно не сплю с этими записками".

С какими записками? О чём таком может писать маленький грустный человек, счастье которого, как мы ранее установили, в советские времена сжалось до размеров "камня в почке"? Он не совпартработник (чтобы писать о буднях Магнитогорского горкома), не офицер (чтобы писать военные мемуары), не крупный деятель культуры и не видный учёный. Что мог бы описывать Бомзе? Жизнь в Москве 1920-40-х годов, вероятнее всего. Ну и представьте себе, что это были бы за воспоминания.

И вот о таких-то записках тихий, очень может быть - пуганый, москвич сообщает сотрудникам советской милиции? Пусть не об их содержании сообщает, а всего лишь о факте их существования - всё равно. Разумеется, Жеглов и Шарапов - не из госбезопасности, они - хорошие парни, а Жеглов - тот вообще Владимир Высоцкий, и тем не менее поверить в такую откровенность Михал Михалыча Бомзе, в такую его неосмотрительность я не могу.

Вот пример для сравнения. Лев Гумилёв долгое время жил в коммуналке на Московском проспекте в Ленинграде. Его жена, Наталья Викторовна, вспоминала позднее: "В квартире жил даже "свой" милиционер, который, очевидно, по долгу службы спрашивал: "Это что ты там пишешь, Лев Николаевич? Хунны твои - это за Китай или против Китая?" - "Да против Китая, Николай Иванович" - "Ну, тогда больше пиши, а бумажки-то рви, в уборной не оставляй!"" Представить Жеглова или Шарапова перебирающими бумажки в уборной я не могу, но вот представить, как настороженно должен был отнестись маленький Михал Михалыч Бомзе к неизвестно откуда взявшемуся в соседней комнате милиционеру, капитану угрозыска, - могу. Очень даже.

Личное дело Бомзе М. М., 1883 г. р.



Михаил Михайлович Бомзе, сосед Володи Шарапова по московской коммуналке, обращаясь к двадцатипятилетнему Шарапову, говорит: "Знаете, в ваши годы я тоже был счастлив. Было огромное счастье. А потом оно как-то уменьшалось, уменьшалось... Уменьшалось... И стало совсем маленьким... Ма-аленьким... Как камень в почке". Что ж, одинокий старик, привычно думаем мы. Однако.

На календаре - август 45-го (по радио сообщают, что Сталин, Трумэн и Эттли покидают Потсдам). Допустим, Бомзе - ровесник Зиновия Гердта, которому к началу съёмок "Места встречи" было без малого шестьдесят два года. Следовательно, родился Бомзе примерно в 1883, а двадцатипятилетие отметил в 1908-м. Прямо скажем, не самое подходящее время для огромного еврейского счастья: "чёрная сотня", погромы, но ладно, не это интересно.

Что получается, счастье Михал Михалыча Бомзе стало уменьшаться с приходом к власти большевиков? И, возможно, сжалось до размеров камня в почке ко времени принятия сталинской конституции? (Заметьте, Бомзе говорит об этой метаморфозе своего счастья так, как будто это произошло довольно давно, надо полагать - ещё до войны, до гибели сына под Москвой в 1941-м. И в любом случае - не с войной началось.) Всё это понятно и естественно с точки зрения сегодняшнего дня. Но вот что имели в виду братья Вайнеры? О чём думал Станислав Говорухин? И главное - куда же смотрела цензура?

Лёд и пламень



Небольшое дополнение к теме благородного дона Руматы Эсторского. Оправданно ли вообще использование образа "нейтрального" бога, бесстрастно взирающего на смертных? Тем более - бога, ограничивающегося лишь наблюдением. Где братья Стругацкие такого бога нашли? После шумерского и библейского потопов. После любовных похождений Зевса. После детей Ниобеи. После Трои. После Голгофы. Разве что в песне ABBA мы встретим таких богов: "The gods may throw a dice. Their minds as cold as ice..." Да и те не стоят в стороне, бросая жребий, определяя, кому что...

Бог в лабиринте



В "Трудно быть богом" Стругацкие упростили себе задачу: они заставили своего героя - дона Румату Эсторского, земного разведчика, почти всемогущего по меркам инопланетного средневековья, - сделать выбор между пассивным наблюдением и грубым, кровавым вмешательством в чужие дела. Более того, вмешательством даже не ради "доброго дела", не ради подстёгивания прогресса - а "всего лишь" ради мести за смерть любимой женщины. Ослепший от горя и ярости дон Румата, как ангел смерти с двумя мечами, прошёл по Арканару, оставляя на улицах распластованные трупы, а на страницах книги - кричащие восклицательные и мучительно скребущие вопросительные знаки: "Так нельзя! Нельзя! Ради чего? Что дальше?!"

Слишком просто. Разумеется, обезумевший "прогрессор", бог, утративший невозмутимость и невинность, обречён, пройдя по залитым кровью улицам, упереться в философский тупик, из которого есть только один выход - к признанию человеческой слабости, человеческого несовершенства (на всех этапах истории); к признанию невозможности осчастливить силой, невозможности победить зло, просто рубя и давя его.

Слишком просто, слишком резкий контраст. Что если бы перед всемогущим доном Руматой Эсторским встал вопрос: убивать или нет всего лишь пару-тройку мерзавцев, всего лишь одного человечка - ради спасения бесценной жизни учёного, поэта, философа? Ради любимой женщины? Нет обезумевшего ангела смерти, нет двух мечей, крест-накрест перечёркивающих всё, за что прежде стоял земной разведчик-"коммунар" Антон, нет режущих до крови восклицательных и вопросительных знаков. Есть только один конкретный, почти технический, медицинский, хирургический вопрос: "Который из них - тот или этот?" Оперировать или нет? Удалишь опухоль - спасёшь жизнь. Прольёшь кровь - спасёшь жизнь. Убьёшь - спасёшь.

Здесь уже нет того кровавого и очень понятного, прямолинейного тупика, куда загнали своего героя братья Стругацкие. Это - вход в лабиринт.

Про атлантов и людей



Немало есть любителей порассуждать о "творческой элите" и "серой массе" - со ссылками на Айн Рэнд и без. (Чего там скрывать: я и сам порой этим грешу.) Так вот, всем нам - и тем, кто читал про рэндовских гениев-"атлантов", которым по гроб жизни обязаны копошащиеся у их подножия людишки, и тем, кто не читал, но думает примерно так же, как госпожа Рэнд и иже с ней, - всем нам Славой Жижек напоминает, рассуждая о текущих кризисных временах: "Бóльшая часть огромной финансовой помощи поступает как раз к дерегулированным рэндовским "титанам", "творческие" схемы которых потерпели провал и вызвали кризис. Не великие творческие гении помогают теперь ленивому быдлу, а простые налогоплательщики помогают обделавшимся "творческим гениям"" ("Размышления в красном цвете").

Неугомонный не дремлет враг



К годовщине Октябрьской революции. Как ни странно...

Социокультурная метаморфоза «Ночного» и «Дневного Дозоров»

 «Ночной» и «Дневной Дозоры», снятые Тимуром Бекмамбетовым по мотивам одноименных романов Сергея Лукьяненко, стали заметным явлением постсоветской массовой культуры. Здесь я рассматриваю одну из сторон этого явления: использование Бекмамбетовым образов и сюжетных ходов, совершенно не свойственных историям, легшим в основу его фильмов. Имеются в виду не художественные расхождения между книгами и экранизацией (иными словами, не режиссерское прочтение романов), а социокультурный диссонанс, почти полное несовпадение социокультурного кода фильмов и их литературной основы. Под социокультурным кодом «Дозоров» я подразумеваю совокупность знаков, указывающих на принадлежность героев к определенной социальной среде и создающих настроение путем отсылки к социальным стереотипам, стандартным житейским ситуациям, моделям поведения.

Во многом и книги, и фильмы о магическом противоборстве Светлых и Темных представляют собой типичный образчик ширпотребного фэнтези: причудливый развлекательный сюжет, схематичные персонажи, коммерческий расчет, сопутствующий обеим версиям истории, и т.д. Обычно подобные произведения не имеют ничего общего с реальностью, не нуждаются в ней как в материале. Но главные герои Лукьяненко и Бекмамбетова действуют в наши дни; более того, для российской публики сотрудники московских Дозоров еще и соотечественники. Сознательно создаваемый «местный» колорит является отличительным признаком и фактором привлекательности историй о Дозорах. В связи с этим я и подчеркиваю, что, работая, в принципе, над одной историей и целенаправленно обращаясь к одному срезу действительности (к постсоветской повседневности), Лукьяненко с Бекмамбетовым создают из отобранного материала весьма несхожие с социокультурной точки зрения произведения.

 

Collapse )

Читаю




Всестороннее исследование феномена шутовства. Единственный минус - грубый - "маркетинговый" - перевод названия. В оригинале: Fools Are Everywhere ("Дураки повсюду"). Хоть это и цитата из великого Цицерона, но, сами понимаете, -  кто такое купит?