Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

............................................................ .. .

У меня в квартире - трое часов, не считая наручных и тех, что в мобилке. Двое из этих трех часов тикают. Третьи, кухонные, ходят практически бесшумно. Разве что, если снять их (а я это делаю регулярно, во время уборки) и прислушаться, можно различить тихое шуршание, с которым простенький механизм на китайской батарейке вращает секундную стрелку. Я не люблю эти часы. Можно сказать, я их даже где-то побаиваюсь. Звонко тикающие - те честно и отчетливо отмеряют отведенный тебе срок. А эти шуршащие... Это похоже на медленно, незаметно, но без остановки вытекающее из мешка зерно. Сквозь прорезь, тайком сделанную каким-то недобрым персонажем. Кажется, в сказках этот прием часто практикуется. Сказки, конечно, ложь, но от этого как-то не легче. Часы сменить, что ли?

...

Дэвид Огилви, патриций американской рекламы, продававший "роллс-ройсы" (правда, начавший с работы на кухне парижского - ну, хотя бы парижского - отеля "Мажестик"), однажды был вынужден поработать на себя. В буквальном смысле: написал рекламное объявление не для клиента, а для самого себя. Ну, почти для самого себя: для своих безутешных детей, потерявших собаку, "похожую на Лэсси". Собаку нашли и вернули. Огилви этим очень гордился и даже рассказал об этом в своей классической книжке про то, как делать рекламу.

Я о "роллс-ройсах" только слышал, в парижских ресторанах не бывал, да и рекламный опыт у меня поскромнее, чем у основателя Ogilvy & Mather. Но все же несколько лет я читал нашим студентам спецкурс по истории рекламы. И вот сегодня теория встретилась с практикой. Первое собственноручно написанное рекламное объявление. Как и у Огилви - для себя самого. На Slando. Уже через несколько часов на мой товар нашелся купец. Более того, сделка уже состоялась. Когда буду писать какую-нибудь свою классическую книжку, напомните - я об этом тоже с гордостью расскажу читателям. Тем более что Огилви обещал награду в 100 долларов, а я назначал цену. Не сто долларов, но все же.

...

DSCN3062

Конечно, первое, что приходит в голову, когда видишь UL, то есть University Library, то есть главную библиотеку Кембриджского университета, - это Библиотека из "Имени Розы". Даже Храмина имеется, запечатленная автором на вышеизложенной фотографии. (Правда, некоторым почему-то в голову приходит крематорий. Да ходят еще неприличные басни о том, что в Башне хранится роскошная коллекция старинных порнографических материалов. Хотя Фрейд, конечно же, прав: иногда башня - это просто башня.)

Как в монастырской библиотеке, здесь можно бесконечно бродить вдоль книжных стеллажей, выбирая свою из нескольких миллионов хранящихся в этих стенах книг. Более того, никакие зловредные монахи не встанут на твоем пути. Бродить можно невозбранно. Книжки с полок снимаешь сам. Читаешь где хочешь. Оставляешь тоже практически где хочешь, разве что заполнив предупредительный flip с просьбой книжки в течение максимум пяти ближайших дней не трогать. Не тронут. Я сам проверял. Унести же домой за один раз можешь пять книг. На месяц. Малинник...

Идиллию, однако, несколько портит то, что книгу порой не так-то просто найти в лабиринтах стеллажей и отсеков. На картонных указателях встречаются отчаянные надписи, вроде "Where the f*** is A.11.11.11?" (правил маркировки я уже не помню, конечно, но суть, думаю, ясна). И все равно вернуться бы туда. Найти нужную книжку на пятом этаже Южного крыла, спуститься на лифте вниз, пройти мимо почерневших портретов каких-то right honourable gentlmen, оставить свою находку на подоконнике, напротив мемориальной доски в честь визита архиепископа Кентерберийского, зайти в Tea Room и выпить чаю.

Ищу человека, или Что неладно в "Туманности Андромеды"

Вчера из моего случайного, в сущности, комментария выросла небольшая дискуссия в одном сетевом сообществе (http://communist-sf.livejournal.com/186664.html). Сообщество это, как я понимаю, объединяет любителей советской фантастики, поводом же для дискуссии стал мой отзыв о творчестве Ивана Ефремова, а конкретнее - о его, возможно, самом известном фантастическом произведении "Туманность Андромеды". Хотелось бы теперь высказаться подробнее, поскольку в том, что наговорили некоторые из дискутантов, я не узнаю ни того, что я сказал вчера, ни себя самого вообще.

Collapse )

...

Презентация1

Смущенный доктор Мортимер, только что неосмотрительно назвавший Шерлока Холмса "вторым по величине европейским экспертом", в ответ на сварливый вопрос Холмса: "Интересно, а кто же имеет честь быть первым?!" - бормочет: "Месье Бертильон пользуется авторитетом у людей с научным складом ума... Но как практик вы не знаете себе равных, это признано всеми..." Эх, так сесть в лужу... И крючковатый птичий нос актера Стеблова от смущения опускается еще ниже.

На снимке - парижский ресторан Foyot, разнесенный анархистской бомбой в апреле 1894. Сильнее всех от взрыва этой бомбы пострадал литератор Лоран Тайяд, лишившийся правого глаза. За несколько недель до этого Тайяд откликнулся на взрыв другой бомбы знаменитыми словами: "Кого интересуют жертвы, если жест был красив!". Интересно, что, даже окривев на один глаз, Тайяд своих убеждений не пересмотрел. Но еще интереснее для меня сейчас то, что этот снимок был сделан тем самым Альфонсом Бертильоном, которого доктор Мортимер так неосмотрительно в присутствии Шерлока Холмса поставил на первое место в числе "европейских экспертов". Чистым теоретиком Бертильон определенно не был.

99 мышей Вавилона

Вавилен Татарский поднялся на зиккурат богини Иштар только для того, чтобы узнать, что никакого зиккурата нет. В смысле, нет никакого зиккурата, стоящего отдельно от Татарского. Так сказать, "зиккурата в себе", подобного той кантовской "сиське в себе", которой Татарский предпочитал сиську фейербаховскую.

Вот и ранее являвшийся Татарскому сирруф поведал, что Вавилонскую башню невозможно увидеть, что на неё можно только взойти. Иными словами, каждый восходящий на башню - это её часть, ещё один обожжённый глиняный кирпич в стене и одновременно укладчик этого кирпича; одновременно - творец столпа и тот, кто карабкается по дороге, змеёй этот столп обвивающей. Змеёй, угрызающей свой хвост.

"Ты есть посредник, и ты есть послание", - говорит Фарсук Карлович Фарсейкин, собачьей кровью рисуя на лбу Татарского букву М. The Medium is the Message. Ещё одно М - один из "множества", тот, кому адресован его собственный "месседж". Аз есмь Альфа и Омега. (Вопиет ли это к небесам громче, чем "Солидный Господь для солидных господ"?) You are what you drive. Ты покупаешь то, что ты рекламируешь, и рекламируешь то, что ты покупаешь. Ты тратишь, чтобы купить, а другие тратят потому, что ты что-то уже купил. Или наоборот. Вышеупомянутая змея закольцована, так что кто первым начал - не суть важно (если это вообще можно понять).

Collapse )

Свой-чужой



Как легко упрекнуть Владимира Бортко, экранизировавшего «Тараса Бульбу», в ура-патриотизме и «официозности». Даже те, кто похвально отозвался о картине Бортко, с некоторой долей сожаления говорят об обилии торжественных (если не пафосных) фраз, раздающихся по ходу фильма (особенно в сцене битвы казаков с поляками под стенами Дубно). Как легко упрекнуть создателя «Тараса Бульбы»! Но каким несправедливым был бы этот упрек! (Чую, и у меня прорезается что-то пафосное.) Если кого и упрекать в излишней «пафосности», то самого Гоголя, ибо все патриотические пассажи, встречающиеся в фильме, были добросовестно перенесены на экран со страниц гоголевской повести. Это у самого Гоголя каждый умирающий под Дубно казак отходит в мир иной не с молитвой или проклятием, а с панегириком «вечно любимой Христом Русской земле». Это у самого Гоголя прикованный, пригвожденный к дереву на берегу Днестра Тарас обращается к своим казакам с прощальным словом, в котором, едва очнувшись после жестокого удара обухом, в цветистых выражениях предрекает грядущее величие Русской земли.

«Тарас Бульба» не стал жертвой современной идеологии, не был вторично «распят» – теперь уже не на расщепленном молнией древесном стволе, а на единоросской «вертикали власти». Гоголевский «Тарас» изначально несет в себе мощный пафосно-патриотический заряд. Безусловно, этот заряд пришелся весьма кстати в нынешней государственнической обойме и был пущен в ход. Безусловно, его усилили и осовременили. После жуткой расправы запорожцев над убийцей Андрий неожиданно пускается в рассуждения об «общечеловеческих ценностях», опирающихся на римское право. Остап же в этом фантазийном диалоге возражает своему младшему брату с позиций патриотической суровости. Мол, жаль, что казака пришлось показнить, а был бы лях (как предположил Андрий), так то совсем другое дело: пусть его, проклятого, свои еретики-латиняне и оплакивают. Можно подумать, беседуют не запорожские парубки, а Михаил Леонтьев из программы «Однако» и кто-то из представителей Гаагского международного трибунала. Тем не менее это всего лишь конъюнктурные вариации на патриотическую тему, решительно заданную самим Гоголем, и Бортко по большому счету здесь упрекнуть не в чем.

Вместе с тем желающие видеть в истории, сочиненной Гоголем и экранизированной Бортко, только сказ о любви к Родине и к товарищам, должны внимательнее вчитаться в первоисточник.

Collapse )

И тут выхожу я в белых штанах



Почему столь многие интеллигенты любят романы Ильфа и Петрова? Романы, в которых "интеллигенция" и "интеллигент" - презрительные ярлыки, если не ругательства. А образы, образы! Вспомним недоделанного Полесова, "слесаря-интеллигента". Вспомним насекомообразного Лоханкина. Киса - этот, конечно, другое положение на сословной лестнице занимал до Великого Октября, но тоже, сами понимаете, - шляпа, жилет, пенсне, je ne mange pas six jours... И сам Остап Бендер, разумеется, - карикатурно образованный Остап, "старый католик и латинист", многочисленные пассажи которого выдают кругозор, прямо скажем, несколько более широкий, чем можно было ожидать от босяка-комбинатора. Остап, с которым его отцы-создатели оба раза обошлись очень неласково.

Иными словами, на две книжки - ни одного приличного образованного человека (за вычетом разве что эпизодического инженера Птибурдукова и столь же эпизодического инженера Петухова, которого к тому же трудно разглядеть под слоем мыльной пены). Справедливости ради следует сказать, что Ильф и Петров не щадят вообще никого, не празднуют никого, не любят никого. По концентрации глумливости на одну книгу они, как мне кажется, побили все рекорды (возможно, кроме "Истории одного города"). Не любят они никого за одним исключением - за исключением самих себя. Своими стальными перьями эти "злые мальчики" советской сатиры с поднебесных высот нового строя, новой морали поражают всякую смешную, жалкую и зловредную нечисть - как отжившую своё, так и едва народившуюся, чтобы мешать строить и жить.

Вот эта позиция поднебесного критика-громовержца - в штанах, белоснежных, как вершина Олимпа, - вот эта позиция на неком фундаментальном уровне, как мне кажется, и импонирует читающей интеллигентной публике в шляпах и очках. Эта публика не отождествляет себя с Остапом; она и подавно не отождествляет себя с оплёванными "слесарями-интеллигентами". Отождествление выходит за рамки сюжета - на уровень его авторов. Многим хочется думать, хочется верить, что вокруг копошатся всякие-разные, тогда как они сами независимо поглядывают на всё это копошение, небрежно засунув руки в карманы олимпийски-белоснежных штанов. (Я и сам грешен.)

Личное дело Бомзе М. М., 1883 г. р. Том второй



После истории с трусом Соловьёвым Жеглов и Шарапов пьют водку и невесело беседуют с Михал Михалычем Бомзе об "эре милосердия". Разговор начинается словами Жеглова: "Засиделись мы у вас, Михал Михалыч". Бомзе отвечает: "Да сидите, сидите. Я всё равно не сплю с этими записками".

С какими записками? О чём таком может писать маленький грустный человек, счастье которого, как мы ранее установили, в советские времена сжалось до размеров "камня в почке"? Он не совпартработник (чтобы писать о буднях Магнитогорского горкома), не офицер (чтобы писать военные мемуары), не крупный деятель культуры и не видный учёный. Что мог бы описывать Бомзе? Жизнь в Москве 1920-40-х годов, вероятнее всего. Ну и представьте себе, что это были бы за воспоминания.

И вот о таких-то записках тихий, очень может быть - пуганый, москвич сообщает сотрудникам советской милиции? Пусть не об их содержании сообщает, а всего лишь о факте их существования - всё равно. Разумеется, Жеглов и Шарапов - не из госбезопасности, они - хорошие парни, а Жеглов - тот вообще Владимир Высоцкий, и тем не менее поверить в такую откровенность Михал Михалыча Бомзе, в такую его неосмотрительность я не могу.

Вот пример для сравнения. Лев Гумилёв долгое время жил в коммуналке на Московском проспекте в Ленинграде. Его жена, Наталья Викторовна, вспоминала позднее: "В квартире жил даже "свой" милиционер, который, очевидно, по долгу службы спрашивал: "Это что ты там пишешь, Лев Николаевич? Хунны твои - это за Китай или против Китая?" - "Да против Китая, Николай Иванович" - "Ну, тогда больше пиши, а бумажки-то рви, в уборной не оставляй!"" Представить Жеглова или Шарапова перебирающими бумажки в уборной я не могу, но вот представить, как настороженно должен был отнестись маленький Михал Михалыч Бомзе к неизвестно откуда взявшемуся в соседней комнате милиционеру, капитану угрозыска, - могу. Очень даже.

Редьярд Киплинг. Гимн физической боли




О Мать забвенья, ты строга.

Едва лишь бьет твой час,

Мы забываем о грехах,

Что отягчали нас.

 

Без устали грызущий червь,

Неугасимый огнь,

Когда тебе открыта дверь,

Других уж нет тревог.

 

 

Collapse )